(Фельетон о стервецах)
- Рассуждение о СУТИ дела
Фельетон – это, в сущности, маленький манифест только что рожденного не по своей воле бандита, а по воле своих свах и бабушек: “исторической необходимости”, “естественного хода вещей”, “действительности” и прочих старых блудниц и гоморрщиц. Причем иногда, и чаще всего коммунист, вдруг ощущает себя как бандита и в сердце его радостно и свободно начинает выть справедливый чудесный зверь. Такой “коммунист” кажется всем неприличным: у него оголилась душа, он начинает смеяться, надевает обыкновенные штаны и уходит “домой” – в цех.
– Товарищ! – говорят ему. – Надо жить только в гостиных и залах души. А ты живешь в клозете. Опомнись, брат. Не смотри чертом… Не собирай нищих за городом. Ты думаешь, они способны направить революцию. Нет, брат, оставь; не тряси штанами нищими, мы и брюки видали…
И они замолчали. Другой, что говорил, ушел. Остался один, у кого в сердце зверь и душа свободна от белья и сапогов приличий. Он видел остро и радостно. Его тело скрипело под напором крови и горело, как огнедышащий вулкан. В голове танцевали четкие фигуры развратных мыслей. Он был один, один – с неисчислимыми массами неведомых, идущих к нему товарищей, решивших взорвать мир без определенной цели, без программ и политики, а ради самих себя, ради своей страсти к невозможному…
Он увидел весь мир во всем его приличии и свою душу во всем ее неприличии. Первое дело он снял шляпу жизни – жену – и отпустил ее домой, в деревню. Пусть песни вечером пот. Он и песню для не сочинил и посвятил ей.
Теперь он глядел на старую жабу – действительность, – и от е мелочей у него нутро затихало.
Он же был динамитом действительности и радовался своей справедливости.
Подойдет его время. Пока же он и спит, и обедает в клозете жизни –
своей душе.
Он знал одно: эти мелочи – вся истина жизни. Идеал, дух и прочие юбки старых дев – это суть только заблуждающаяся материя.
- Революционер в полном облачении
Площадь. Красные войска, рабочие, женщины, дети. После дождя вся земля под стеклом. Гремит и движется под солнцем живая революция. Никто не верит, что есть невозможное.
Парад. Черные чертики – фотографы – снимают пролетариат. Люди в полном облачении, т.е. галифе, нагане, коже и т.д., устанавливают порядок, чтобы было приличное лицо у революции.
К суетящейся хохочущей толпе, повторившей на квадратной сажени Октябрь, подскакивает официальный революционер, бритый и даже слегка напудренный. Так чуть-чуть, чтобы нос не блестел
– Осади, осади назад – говорят вам.
Рабочие и женщины осадили. Они вполне поняли, революция затихла. Галифе скакнуло дальше.
Революция сменилась “порядком” и парадом.
- Мертвые ДУШИ в советской бричке
Едет советская бричка. В ней солидный мужчина, разбрюзгшая на ворованных харчах барыня, кучер и кобелек.
Это едут по всем мостовым, улицам и переулкам мертвые души в советских бричках. Едут и едут, никак не доедут. А ведь, доедут – придет время. Доедут до рабочего ада, и им там воткнут железный шток сквозь пупок. Мечутся мертвые тени в живых городах и ждут они страшного суда, рабочей расправы.
- Необъяснимые чудеса
Чудеса эти – беременные мужчины, которые идут домой с мельниц. Стражи у ворот следят.
– Ты куда?
– Домой, кончил.
– Ага, кончил. Открой рот… Ну, проходи.
Или там.
– Даешь?
– Берешь.
– Проходишь.
В селе Лупцеватом объявилась икона божьей матери-троеручицы.
А у нас чудеса еще почище – мельники, солидные приличные мужчины, по вечерам беременеют и еле доходят с работы домой, где и опоражниваются.
- Резюме
Один рабочий объяснил это слово так:
– Режь умней.
А другой ему ответил:
– Ничего, глотай без ножа. Суй пальцем.
– Что ж ты будешь делать теперь?- спрашивал его Петр Евсеевич.- Тебе надо жить и ожидать, пока государство на тебя оглянется.
– Ждать нельзя,- ответил мальчик.- Скоро зима настанет, я боюсь тогда умереть. Летом и то помирают. Я в Лихославле видел,- один в ящик с сором лег спать и там умер.
– А к матери ты не хочешь ехать?
– Нет. Там есть нечего, сестер много,- они рябые, их мужики замуж не берут.
– Что ж им своевременно оспу не привили? Ведь фельдшера на казенный счет ее прививают?
– Не знаю,- сказал мальчик равнодушно.
– Ты вот не знаешь,- раздраженно заявил Петр Евсеевич,-
а вот теперь о тебе заботься! Во всем виновато твое семейство: государство ведь бесплатно прививает оспу. Привили бы ее твоим сестрам, когда нужно было, и сестры бы замужем давно были, и тебе бы место дома нашлось! А раз вы не хотите жить по государству – вот и ходите по железным дорогам. Сами вы во всем виноваты – так пойди матери и скажи! Какие же я тебе две копейки после этого дам? Никогда не дам! Надо, гражданин, оспу вовремя прививать, чтоб потом не шататься по путям и не ездить бесплатно в поездах!
Мальчик молчал. Петр Евсеевич оставил его одного, не жалея больше виноватого.
Дома он нашел повестку: явиться завтрашний день на биржу труда для очередной перерегистрации,- там Петр Евсеевич состоял безработным по союзу совторгслужащих и любил туда являться, чувствуя себя служащим государству в этом учреждении.