О своих первых шагах на сцене я рассказывал в другом месте.

Но мои последующие шаги должны быть (я так полагаю) также интересны для читателя.

Вот один из таких шагов.

* * *

Я уже три недели, как играю на сцене. Вид у меня импозантный, важный, и на всех не играющих на сцене – я смотрю с высоты своего величия.

Сидел я однажды с актерами в винном погребке за бутылкой вина и шашлыком и поучал своих старших товарищей, как нужно толковать роль Хлестакова, не смущаясь тем, что задолго до меня мой коллега Гоголь гораздо тщательнее и тоньше объяснил актерам эту роль.

Худощавый молодой господин с белыми волосами и истощенным вечной насмешкой лицом подошел к нам и принялся дружески пожимать руки актерам:

– Здравствуйте, Гаррики!

Нас познакомили.

– Вы тоже актер? – снисходительно спросил я.

– Что вы! – возразил он, оскаливая зубы. – Как это вы можете по первому впечатлению так дурно судить о человеке?! Я не актер, но в вашем деле кое-что понимаю. Вы давно на сцене?

Я погладил свои бритые щеки.

– Порядочно. Завтра будет 3 недели!

– Ого! Значит, через восемь дней можно уже и юбилей праздновать. Хе хе… Воображаю, как вы волнуетесь на сцене!

– Кто – я? Ни капельки.

– Ну да, знаем мы! Конечно, если роль вызубрили да под суфлера идете, да окружены опытными товарищами – тогда ничего. А представьте себе – на сцене какая нибудь неожиданность, что-нибудь такое, что не предусмотрено ни автором, ни режиссером – воображаю вашу растерянную физиономию и трясущиеся колени…

– Ну, – усмехнулся я. – Меня не легко смутить.

– На сцене-то? Да бывают такие случаи, когда и Варламова с Давыдовым можно, что называется, угробить!

– Меня не угробите.

– Люблю скромных молодых людей, – вскричал он.

Потом задумался, искоса на меня поглядывая. У меня было такое впечатление, что я действую ему на нервы…

– Что у вас идет завтра в театре?

– “Колесо жизни” Рахимова. Сам автор обещал завтра придти посмотеть, как я играю Чешихина?

– Ах, вы играете Чешихина? И вы говорите, что вас невозможно на сцене смутить, сбить с толку?

– Да. По моему, это гнилая задача.

Он зловеще улыбнулся. Протянул костлявую руку.

– Хотите заклад? На 6 бутылок кахетинскаго, на 6 шашлыков.

– Не хочу.

– Почему?!

– Мало. По десяти того и другого, плюс кофе с бенедиктином.

– Молодой человек! Вы или далеко пойдете, или… плохо кончите. Согласен!

Таким образом состоялось это странное пари.

* * *

Шел второй акт “Колеса жизни”. У меня только что кончилась бурная сцена с любимой девушкой, которая заявила мне, что любит не меня, а другого.

– Кто этот другой? – спросил я крайне мрачно.

– Это вас не касается, – гордо ответила она, выходя за двери.

Свою роль я хорошо знал. После ухода любимой девушки я должен схватиться за голову, поскрежетать зубами, уткнуться головой в диванную подушку, а потом вынуть из кармана револьвер и приставить к виску. В этот момент хозяйка дома, которая тайно любит меня, а я ее не люблю – выбегает, хватает меня за руку и рыдая на моей груди, признается в своем чувстве… Такия пьесы, скажу по секрету, играть не трудно, а еще легче – писать.

Я уже схватился за голову, уже по авторскому замыслу поскрежетал зубами и только что подскочил к дивану, “уткнуться головой в подушку” – как боковая дверь распахнулась и худой молодец с белыми волосами – тот самый, который взял подряд как бы то ни было смутить меня на сцене – этот самый парень вышел на первый план самым непринужденным образом.

С двух сторон я услышал два шипенья: впереди – суфлера, из боковой кулисы – помощника режиссера. Из директорской ложи глянуло на нас остолбенелое лицо автора.

– Здравствуйте, Чешихин! – развязно сказал беловолосый, протягивая мне руку. – Не ожидали? Я на огонек завернул.

Впереди я слышал шипенье, сбоку за кулисой отчаянное проклятье.

– Здравствуй, Вася, – мрачно сказал я. – Только ты сейчас зашел не во время. Мне не до тебя. Может быть, завернешь в другой раз, а? мне нужно быть одному…

– Ну, вот еще глупости! – засмеялся беловолосый нахал, развалившись на диване. – Посидим, поболтаем.

Публика ничего не замечала, но за кулисами зловещий шум все усиливался.

Я задумчиво прошелся по сцене.

– Вася! – сказал я значительно. – Ты знаешь Лидию Николаевну?

Он покосился на меня и, не заметно подмигнув, проронил:

– Конечно, знаю. Преаппетитная девченка.

– А – а! – вскричал я в неожиданном порыве бешенства. – Так это, значит, ты тот, из за которого она отказала мне?! (Суфлерская будка вдруг опустела, но я от этого почувствовал себя еще увереннее и легче). Ты?! Отвечай, негодяй!

“Вася” поглядел испуганно на мои сжатые кулаки и сказал примирительным тоном:

– Бросьте… поговорим о чем-нибудь другом…

– О другом?! – заревел я, торжествующе поглядывая на автора, который метался в директорской ложе, как лошадь на пожаре. – О другом? Ты меня довел почти до смерти и теперь хочешь говорить о другом?! Отвечай! (я бросился на него, стал ему коленом на грудь, схватил за горло и стал колотить головой об спинку дивана). Отвечай – как у вас далеко зашло?!

“Вася” побледнел, как смерть и прошептал:

– Пустите меня, медведь! Вы так задушите! Шуток не понимаете, что ли?

– Ты сейчас умрешь! Прорычал я. Другой раз тебе будет неповадно!

Он глядел на меня умоляющими глазами.

Потом прошептал:

– Ну, я проиграл пари, какого чорта вам еще нужно? Пустите, я уйду.

– Смерть тебе! – вскричал я со злобным торжеством – и так стукнул его голову о спинку дивана, что он крякнул и свалился на пол.

– Неужели, я убил его?! – вскричал я, театрально заламывая руки. – Воды, воды этому несчастному!

Я схватил графин с водой и вылил щедрую струю на корчившееся тело “Васи”.

Он испуганно закричал.

– Очнулся! – обрадовался я. – А теперь иди, несчастный, и постарайся на свободе обдумать свое поведение!

Я взял его в охапку и почти вышвырнул в боковую дверь. Схватился за голову. Прислушался. По мягким звукам ударов и по заглушенным за кулисами я понял, что передал неудачливаго Васю в верныя руки.

– Итак, вот кто ея избранник! – вскричал я страдальчески. – Нет! Лучше смерть, чем такое сознание.

Дальше все пошло, как по маслу: я вынул револьвер, приставил к виску, из средних дверей выбежала любящая женщина, упала на грудь – одним словом я опять стал на рельсы, с которых меня попробовали стащить так неудачно.

“Колесо жизни” завертелось: в будке показался суфлер, в ложе – успокоенный автор.

* * *

После спектакля мне подали в уборную записку:

“Жрите сегодня ваше вино и шашлык без меня. Я все оплатил. Иду домой сохнуть и расправляться. Будьте вы прокляты!”